Метка: Гештальт 2004

В течение многих лет, в основном под влиянием взглядов Фрейда,
психоанализ и психотерапия, которые на этих взглядах
основывались, были построены согласно, так  называемой, научной модели, в которой наблюдатель
рассматривал себя вне поля опыта, не вовлеченным в него.
Согласно такой перспективе, терапевтические отношения сужались до проблемы переноса,
проблема переноса сужались до обнаружения внутрипсихических   конфликтов,
внутрипсихические конфликты сужались до истории детства и т.д.
Эта последовательная редукция, хотя и позволяет терапевту создавать большое число
гипотез о человеческой душе, не допускает ничего похожего на
непосредственность терапевтической встречи.
По моему мнению
у психотерапия есть две альтернативы, из которых ей
приходится выбрать:
• Либо всегда склоняться к индивидуальной
 психологической модели,
 типа модели Фрейда (то, что я называю моделью Фрейда, часто не прописано в его
работах), которая ограничивает  терапевта в его присутствии и  функционировании.
• Либо придерживаться психологии взаимодействия двух людей, модель,
открытая Ференци, которой придерживались Баллинт,  Винникот и многие
другие. В этой модели терапевт больше не будет вне поля опыта.
Наши основатели предложили нам работу, которая колеблется
 между этими  двумя полюсами. Влияние Перлза и его определение контакта как «идущего к … и
берущего от …»  больше склоняется к   теории «поиска объекта», типа теории
Фербайрна, которая не очень сильно эпистемологически отличается от теории  драйвов Фрейда.
Влияние Гудмена, с другой стороны, определяет контакт как
творческое приспособление, создание значения из переживания опыта в поле  организм/ окружающая среда.
Обе эти теории сближаются том, что непосредственно вытекает из теории
поля — теории Self. Но из-за их предпочтений и предубеждений понятие поля — и
self-у Перлза часто соскальзывает в материализацию, в то время как поле и self у
Гудмена будет  рассматриваться как непрерывное течение.

Какое поле?
Именно поэтому, вплоть до сегодняшнего дня, гештальт-терапевты так по-разному понимают поле,
а, следовательно,  и self.
Для некоторых из нас упоминание о поле будет только признание того, что их пациент имеет
окружающую среду, культуру, историю, набор знакомств и отношений, которые
требуют быть принятыми во внимание. Фигуры, непрерывно возникающие в
процессе, имеют прямое отношение к этому фону из окружающей среды; понятия
«фон»,  «окружающая среда» и «поле» сразу становятся синонимичными.
Что касается меня, я хочу называть эту перспективу: «контекст»‘.
Для других более очевидным является понимание поля Куртом Левиным. Но
если более пристально анализировать его  работы,  подход Левина далеко не
однороден. Поле рассматривается как «поле сил», которые заложены в предметах.
Сравнение с магнитным/физическим полем —  интересная психологическая
метафора в случае с одним человеком, но она становится более рискованной,
когда мы имеем дело уже с двумя людьми.
 Поле, образованное группой или системой хотя бы из двух человек, трудно не рассматривать
 как некоторую сущность или вещь! В дополнение к этому,
 если, как рекомендует Левин, мы включаем наблюдателя в поле, то поле, воспринимаемое наблюдателем А и
воспринимаемое наблюдателем Б, будет  ими по-разному субъективно
оцениваться. Поэтому, когда каждый говорит о некотором «поле» (поле
наблюдателя А или поле наблюдателя Б),  то его значение не близко пониманию
поля группы или как межличностного поля.  Третий подход в использовании понятия «поле»,
если грубо свести все  взгляды в эти три направления, ближе к феноменологии.
 Этот подход рассматривает поле сознания или поле опыта. В этом направлении,
которое можно было бы назвать «субъективным» или «опытное», поле будет пониматься
как «жизненное пространство» восприятий и действий, чувств  и значений
любого индивидуума. Согласно этому определению, «поле» любого конкретного
индивидуума не может быть испытано другим, к нему можно  только
приблизительно приближаться через сочувствие, понимание, эмпатию,
интуицию, прозрение или любую другую модальность чувств, способную
 приблизить к субъективности опыта другого.  Когда Перлз и Гудмен говорят о контакте или других явлениях,
 связанных с полем, то подчеркивают  различие между терминами «в поле» и «принадлежащее полю».
Если говорить о «предмете», «организме», «вхождении в контакт», это значит говорить
 о явлениях поля, а не в поле, что делает более ясным их
понимание как элементов в потоке, в то время как последние — это путь в
материализацию.  Для лучшего понимания явлений поля, я буду пользоваться положениями
других различных подходов, о которых я не упоминал ранее, как, например,
теория морфогенетических полей. Она касается только одной стороны нашей
главной проблемы: понимания того, как поля могут создавать формы, придавать
форму нашему опыту и т.д. Но давайте будем последовательны и пойдем дальше
в нашем исследовании.
Терапевтическая ситуация.
Как мы говорим о так называемом поле, состоящим из одного пациента и
одного терапевта?  Мы должны заметить, что, даже хотя Перлз и Гудмен
поместили проблему поля в самый центр теории, которую они создавали,
они  редко употребляют сам термин «поле». С другой стороны, если тщательно
проанализировать их текст, каждый может обнаружить,  что они очень часто
используют слово ситуация, на котором я хотел бы остановиться и обсудить его
подробнее, т.к., на мой взгляд,  это открывает большую возможность для
прояснения и разработки нашей проблемы.
Терапевтический сеанс является, прежде всего, некоторым видом ситуации.
 Если знать о том, как эта ситуация воздействует на нас — то можно понимать, как
на нас могли воздействовать многие ситуации из нашего прошлого.
Знание того, как мы создаем вместе с клиентом ситуацию здесь и теперь, открывает путь к
восстановлению и увеличению наших способностей к творческому  приспособлению.
 Я был очень озадачен, когда обратил внимание на небольшую фразу в
работах Перлза и Гудмана, где они говорят об Id: «Id ситуации», без любых
дальнейших разъяснений!  (Снова «id ситуации», не «id в ситуации»!). Для того,
чтобы понять это удивительное предложение нам придется свернуть с пути,
проложенного Гроддеком и Фрейдом,  уйти от теории драйвов — этих так
называемых внутренних сил, определяющих наше поведение. Я обнаружил, что
они довольно часто использовали это понятие ситуации.
Например, одной из характеристик self должна быть «включенность в ситуацию»; невроз описывается
как «ситуация хронического критического положения низкого уровня»:
 непосредственно сама психотерапия, более всего описана в терминах ситуации,
которые можно найти в их работах.  « Терапевтическая ситуация — это больше, чем только
статистический случай «доктор плюс пациент». Это встреча доктора и пациента. […]. Ни полное
понимание функций организма, ни лучшее знание об окружающей среде
(обществе и т.д.)  не охватывает ситуацию полностью. Только взаимодействие
организма и окружающей среды составляет психологическую ситуацию, а не
организм и окружающая среда, взятые отдельно.
Чтобы это сделать, мы меняем наше понимание терапевтической ситуации /
.. Клинический путь становится экспериментальной ситуацией » («Гештальт-
терапия. Возбуждение и рост личности человека»).
Я часто удивлялся тому, что большинство гештальт-терапевтов, желающих
улучшить свои навыки, предпочитают изучать «функции организма» (биологию,
учение о мозге или других функциях,  психологические теории и т.д.) и редко
ищут лучшее «знание об окружающей среде (об обществе и т.д.) » через
социологию, экологию, антропологию и т.д,
Каждая из этих наук несомненно представляет большой интерес, но наши основатели ведут нас через эти слова,
не останавливаясь на них, (позже они назовут их «абстракциями»,
 включая организм  и окружающую среду) к более детальному исследованию «ситуации».
Эта концепция ситуации настолько банальна, что редко привлекает внимание.
Она является своего рода основанием, неявное и редко превращаясь в
отдельную фигуру. Однако, на протяжении долгого времени, несколько
исследователей, особенно из Чикагской Школы Ирвина Хофмана, посвящали этой
концепции ситуации свои работы. Бесспорный интерес в этом подходе
представляет работа Джона Девея. И мы должны также иметь в виду, что Dewey
оказал большое влияние на Пола Гудмана.  Так, например, это различие между «в
Поле» и «принадлежащее Полю» возможно непосредственно заимствовано от
Девея, который подчеркивал, что организм живет не в окружающей среде, но
посредством окружающей среды.  Включенность в ситуацию
Когда Перлз и Гудман, очерчивая характеристики self, описывают
«включенность в ситуацию», они определяют ее так: «Мы подразумеваем, что нет
никакого ощущения себя или других вещей  вне опыта ситуации» (PHG, \Q, 4).
 Я  рожден ситуацией и, в свою очередь, принимаю участие совместно с другими в
создании ситуации. Даже перед любым построением гештальта в пределах
терапевтической сессии,  ситуация уже начала складываться и становится
основанием для возникновения предстоящих фигур. Self будет связано с
ситуацией, независимо от того, что это за ситуация. Если мы соглашаемся с
концепцией self  как функцией изменения поля, возникающей на основе
творческого приспособления, то в работе мы будем особенно аккуратны в
созданий благожелательных условий для реализации или восстановления Self.
Невроз, определяемый как нарушение функционирования Self, при котором
стереотипы, вторичная физиология, привычки обеспечивают минимальное
творческое приспособление, может рассматриваться как противостояние
ситуации.  Невротические действия, как будто бы новые в ситуации здесь и
теперь, в условиях, когда ситуация могла быть расчленена до некоторых ее
элементов, раз и навсегда устанавливают образцы мыслей, чувств и действий.
 Давайте вернемся к определению невроза как «хронической ситуации низкой
интенсивности» и к рекомендациям для терапии, данным Перлзом и Гудменом.
В новой ситуации отсутствия равновесия, опасности, угрозы выживанию,
 которую наши авторы называют «острое состояние», любой организм дает целостный
приспособительный ответ: целостное восприятие, ощущения, представления и
мысли, моторная активность и т.д.; возможности в границах контакта,
 который реализовывает это приспособление, позволяют непосредственно и творчески
управлять ситуацией. Мощности для ориентации и манипуляции в поле
полностью разворачиваются и сопротивляются любому разрушению поля.
Но посредством повторений и неудач в восстановлении некоторого баланса,
нахождении убежища в фантазиях или галлюцинациях происходит хронификация
дисбаланса и формируется приспособительный гештальт на низком уровне.
Создается двойная напряженность: тревога и фрустрация, которые дополняют
друг друга до невроза. Это то, что Перлз и Гудман называют «хронической
острой ситуацией низкой интенсивности» как одно из их определений невроза.
В этой ситуации, любой ограниченный контактом опыт имеет тенденцию упрощать
полевой опыт двумя кризисными способами: преднамеренной установкой или
непреднамеренной гиперактивностью. «Если невротическое состояние — это
реакция на несуществующее хроническое критическое состояние низкой
интенсивности, с пониженным тонусом, унынием и фиксированной тревогой
вместо расслабления или нормального тонуса и острой, гибкой тревоги: тогда
цель состоит в том,  чтобы концентрироваться на существующем критическом
положении высокого уровня, с которым пациент может реально справляться и
развивать. » (PHG, 4,12) .Таким образом психотерапия становится противоположным острым
состоянием,  которое воспроизводит многие из параметров от хронической острой
ситуации, но которое в новом безопасном экспериментальном контексте лишит
пациента его устаревших реакций, для того чтобы продвинуть создание им новых
ответов,  приспособленных к новизне ситуации. Мы должны «концентрироваться
… на структуре фактической ситуации как на задаче творческого приспособления;
добиваться в целом нового синтеза и делать этот главным пунктом сессии» (PHG,
4, 11).  Эта способность, постулируем мы, относиться к тому, что в гештальт-
терапии называется «self». Эта работа по восстановлению self кажется гораздо
более связанной с глубоким внедрением в ситуацию, чем с любым видом
экспертизы кого-либо о душе другого.
В ситуации, «id ситуации», которая начинается с самых первых моментов
каждой терапевтической встречи, неотъемлемой частью является «предконтакт».
Но предконтакт не может рассматриваться только как момент внутри
последовательности контакта, потому что он касается определенной
модальности. Иногда, даже в течение будущих стадий развития гештальта, мы
должны «возвращаться» к ситуации, чтобы сделать его более определенным,
более явным, помогая, таким образом, разъяснению и усилению фигур и фона.
 Теоретики, занятые проблемой развития, постоянно отстаивают идею, что любая
стадия не заменяет предыдущую, но добавляется к ней, каждая стадия
продолжает развиваться также в течение последующих стадий (см. например Дэниела Стерна).
В своем интервью, несколько лет назад,  Ирвинг Полстер
заявил, что вероятно наиболее важной вещью, которую унаследовал от Пола
Гудмана, является рассмотрение взрослой жизни как прибавления к детству, а не
каким-либо последствием… Этой логикой «в том же самое время», в
противоположность «вместо» действительно пронизана вся Гештальт Терапия.
Рост, который происходит в непрерывном потоке согласно этим принципам,
является таким же процессом как и строительство гештальта в короткий период
времени,  во время терапевтической сессии.
 Ситуация, выступающая как основание для терапевтической встречи, строится на всем
 протяжении каждой сессии. Часто полезным бывает делать элементы ситуации все более явными,
как они продолжают, так как эта ситуация нас создает и наше создание определяется
этими элементами. 
Что означает фокусироваться на ситуации?
Когда пациент сидит передо мной и сообщает мне о своем беспокойстве, я
могу воспринимать его слова не только как слова в некоторой ситуации, но также
и как слова ситуации, поскольку эти слова принадлежат недифференцированному полю,
 которое нужно исследовать, а не индивиду, который сообщает их вам.
Индивидуалистичность — некоторая классическая позиция, состоящая в фокусировке,
 как я обычно и делал в течение многих лет, на беспокойстве пациента:
как он чувствует его, где оно находится, о чем оно напоминает ему, что
к нему приводит и т.д. Находясь в этой позиции, терапевт полагает, что он
получает все более определенное знание о его пациенте. Это кажется
«естественным», потому что так «обычно» и происходит, однако эта позиция —
только «вариант», -основанный на предубеждении.
Другой вариант, основанный на другом мнении, — это понимание этого беспокойства как
«изначально» принадлежащего ситуации. Это беспокойство может быть его реакцией на меня?
Возможно, я — причина беспокойства? Возможно, я вызываю беспокойство
своим наблюдением за ним? Или за нашей встречей? Возможно «его» беспокойство —
 в реальности мое беспокойство? Или может быть это атмосфера, которая создается между нами?
Выбор ситуации как отправной точки не имеет отношения к реальности: это
только методологический, теоретический выбор. То, что я называю «Я», можно
рассматривать как предварительную дифференциацию поля. «Опыт существует
до «организма» и «окружающей среды», которые являются абстракциями от
опыта» (P. Goodman3, 1972). Непрерывная и прогрессивная дифференциация от
интеграции до индивидуализации, заканчивающаяся дестабилизацией любого
установленного набора представлений о себе (Это — я / это — не я) является ядром
терапевтической работы и саморазвития через рефлексию.
Этот вариант несколько отличается от диалогичности, хотя множество
диалогических принципов могли бы использоваться и здесь. Диалогическая перспектива, даже если
и принимает во внимание проблему поля, по моему мнению, рассматривает двух
четко определенных индивидов как два предмета, встречающие друг друга и
 таким образом преобразовывающие свой опыт. Эпистемологически это ближе к «в Поле»,
чем «принадлежащий Полю».  Две  индивидуальности вместо развивающегося одного целого из этих двух человек.’
Можно говорить о том, что в ситуационном подходе, который я отстаиваю,
диалогический компонент также осуществляется. Одно предупреждение: не
думайте здесь о вербализации как одной из главных функций, которой множество
теоретиков посвятили много внимания: говорящий должен заполнить промежуток между собой и другим,
 преодолевая тем самым первоначальное разделение, иногда на мгновение вводя в заблуждение себя…
Это требование осуждено на неудачу, бесконечные попытки, как у Сизифа,
который мог бесконечно перекатывать с места на место свою речь…
В этом процессе индивидуализации, действительно есть моменты, в которых
и я, и Вы являемся собой, и тогда мы можем встретиться друг с другом, но есть
также время, где я — Вы, и Вы — я. Время, когда существует только он, они, оно,
другие, где мы существуем как даже иллюзорные другие, где я понятия не имею
о том, кто я такой или кто Вы!  Эти движения поля или ситуации, которые позволяют отражать друг друга —
отличительные признаки течения контакта. Я уже много подчеркивал тот факт,
что гештальт-терапия гораздо больше является культурой глагола,
чем существительного, культурой действия, более чем культурой предмета.
Следуя этой логике, когда я слушаю пациента, его истории или сны, я с готовностью
сосредотачиваюсь, как на фигуре, на глаголах, которые используются как ключи
для протекания ситуации. Если пациент, в рассказе о своем сне, например
говорит, что он уронил (в англ. — dropped ) свою ручку, и не считает эту деталь
«незначительной», я могу задержаться на ней и исследовать это странное
событие: не осознанное ли это желание пропустить (dropped) терапию? Чувство,
которое может быть потерянно мной? И т.д. Кроме того, это сосредоточение на ситуации,
выявляющее ее элементы,  приводит к гораздо более чувствительному пониманию, что здесь есть,
 в данный момент, в отличии от того, чего здесь нет. Преждевременное внимание к тому,
чего здесь нет, часто включает неявную установку «должно быть здесь», почти
неизбежно и неадекватно. Замечая, что пациент настойчиво смотрит на картину,
которая висит позади меня, может и не являться тем, что он не смотрит на меня.
Заметить то, что он начинает сдерживать дыхание не значит заметить того, что он
почти не дышит. Если он говорит монотонно, то это не значит, что он не
позволяет себе выражать свои эмоции.
Дальнейшие соображения о «ситуации».
Это будет легко для любого гештальт-терапевта, кто использует каждую
человеческую активность (мышление, действие, разговор, чувство, исследования
окружающей среды и т.д.) как явление контакта, то есть модальность контакта,
рассматривать их как «ситуационную активность». Чтобы начать использовать
эту идею о ситуации как основание для моей терапевтической практики, я
исследовал работы различных представителей гуманитарных наук (социологии,
этнометодологии, семиотики, философии, экопсихологии и др.). Среди многих
книг, которые я читал главным образом по-английски, более всего полезной
оказались книга на французском языке: «La logique des situations — Nouveaux
regards sur 1’ecologie des activite’s sociales» под редакцией Michel de Fornel и Louis
Quere и изданная L’Ecole des Hautes Etudes в Социальных науках. Эта книга имеет
большое преимущество перед многими работами, рассеянными по множеству
книг. Я готов продолжить изложение, как гештальт-терапевт, который конечно
нуждается в дальнейшем и постоянном развитии.
Ситуация — «это часть окружающей среды, в которую агенты входят
самостоятельно и понимают ее через свое индивидуальное восприятия, не будучи
способными вывести из нее какое-либо объективное знание или
проанализировать ее составляющие».
a. Ситуация управляет опытом (Девей)
Ситуация способна управлять опытом, который не протекает случайно.
Культурные правила определяют способы поведения, с помощью которых
индивиды должны вести себя согласно своему положению на встрече. (Goffinan, 1988а).
b. Ситуация — представление о цели.
Значение ситуация состоит в том, что субъекты приспосабливаются через
цели и представления, которые сами создают. Эти предоставления предшествуют
любому акту действия (Томас и Знанецкий).
c. Действие — это управление ситуацией.
Человек не только анализирует ситуацию, в которой он находиться,
но фактически формирует ее. Значимые особенности, отобранные при формировании ситуации,
создают непосредственный контекст для действия.
d. Понимание ситуации позволяет предсказать действие.
К. Поппер утверждает, что для анализа действия субъекта достаточно объяснить
его исходя из ситуации, без какой-либо помощи психологии:
любое действие адекватно ситуации. Индивид одновременно находится и в поле возможностей, и
в поле принуждений (см. выше; экспериментальная острая ситуация).
e. Ситуация индетерминированна
Этнометодология полагает, что ситуации не познаваемы; они проявляются и
обнаруживают себя при вовлечении в некотором протекающем действии.
Опираясь на гештальт-психологию и феноменологию, этнометодолог полагает,
что обстоятельства, ситуации, события становятся прозрачными из-за
непосредственной связи чувства и значения, восприятия и движения. Значение
ситуации образовывается из их сосуществования, благодаря которому возникает
молчаливое ее понимание.
f.»Значение — это отношение между ситуациями.»
g.Значение образуется из восприятии или понимания?
Виттгенштейн (Wittgenstein) 10, на которого сильно повлияли работы Келера
и других гештальт-психологов, посвященных не прекращающемуся спору об этой
важной проблеме; утверждает, что можно говорить о восприятии значения
без  участия каких-либо выводов. Восприятие значения — неотделимая часть от
восприятия вещей, что отличается от утверждения Келера, согласно которому
значение образуется из определенного акта приписывания значения, который
происходит уже после восприятия сенсорных единиц. Витгенштейн очень близок
к феноменологическому  предположению о «непосредственности», которая
позволяет нам постигать в единственном, отдельном акте конкретный стул и
«предмет для сидения на нем». Мы можем увидеть, как позже эта идея работает в
концепции «affordance» (возможностей). Мы можем чувствовать объекты,
события, ситуации непосредственно, наряду со свойственными им значениями.
h. Affordance
«Иметь возможность» значит иметь средства, чтобы что-либо сделать. Эта
концепция affordance служит продолжением работы Левина о «валентностях»,
хотя кажется, что изначально она опиралась на Гибсона (Gibson)ll. Affordance
предполагает способы, которыми может быть воспринята окружающая нас среда,
обусловленные нашими доступными возможностями воздействия. Для Гибсона,
однако, возможности вещей из окружающей среды воспринимаются
непосредственно и любое значение находится вне восприятия. Активное
восприятие ситуаций, таким образом, управляется через поиск возможностей.
Многие, вместе с Гибсоном, далеки от конструктивного спора о невозможности
восприятии действительности кроме той, который мы строим. Однако
критические исследования, использующие эту концепцию, выдвинули на первый
план то, что возможности объектов, событий и ситуаций зависят от намерений и
перспектив, стандартизированных и социально организованных.
Заключение.
«Ситуации не вызывают наших  действий и при этом они не представляют из
себя простого фона для реализации наших намерений. Мы ощущаем ситуацию
только согласно нашим способностям и отражаем способности, чтобы иметь
возможность действовать.» X. Джоас
Я хотел бы возвратиться еще раз к одному из моих любимых примеров.
Женщина шестидесяти лет в течение  нашей совместной первой или второй
сессии, говорила о своей хронической усталости от своих многочисленных детей
и внуков, которые вторгаются в ее жизнь и «захватывают» ее. Был красивый
летний полдень, и особенно сильный солнечный луч упал на ее лицо, он ослепил
ее, не вызвав никакого ее понимания того, что происходит.
(«Замеченный, но незамеченный» как сказали бы исследователи ситуации). Достаточно было бы
переместить ее лицо всего на несколько дюймов, чтобы избежать этого
неприятного солнца, взывающего ужасные гримасы. Но «мы ощущаем ситуацию
только согласно нашим способностям и отражаем способности, чтобы
действовать.» Согласно Джоасу, очевидно,  что недостаток ее способностей
действовать запрещал ей адекватное восприятие ситуации… Скорее всего
непосредственная работа с нею в ее семейной системе, с ее трудностями в
установлении границ имела бы низкую эффективность, пока ее непосредственный
контакт с ситуацией, как показал этот случай, не будет осознаваться.
Гештальт-терапевт работает над процессом построения фигуры (Терапия или
анализ Гештальта. PHG, 17). Большинство фигур заставляет нас фокусироваться
не на них, а на отношениях между фигурой и фоном, ее образующим.
Изолированная фигура не имеет никакого значения. Художник Марсель Дучамп,
поместивший унитаз в музее скульптуры, продемонстрировал этот принцип
поразительным образом. Обычно о таком значении фона гештальт-терапевты
задумываются, когда начинают обращать внимание на специфику «здесь», на
здесь-и-теперь каждой сессии.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 В качестве определения терминов, я с готовностью принял бы вариант,
предложенный Барвайзом (Barwise J., The situation in Logic, Stanford CSLI
publica-tions,1989-pp. 149-150):
• Контекст является тем, что обеспечивает формирование значений из «четко
обозначенных  элементов» информации, которую несет ситуация.
• Фон (основание) состоит из элементов, способных быть обозначенными
из числа  «необозначенных элементов» этой информации
 • Обстоятельства определяют «четко обозначенные не-элементы» этой
информации.

ГАРИ ЙОНТЕФ
(Продолжение. Начало в Гештальт-2001,2002,2003)

Перевод А.Моховикова.
 
Механизмы психотерапии.
Прежние ограничения, новые возможности.
 
Общеизвестно, что ребенок нуждается в родительском отношении, которое
поддерживает экологическое равновесие между
 его организмом и окружающей  средой. Например, матери важно следить за удовлетворением потребностей и
способствовать   развитию потенциальных возможностей ребенка. Ему жизненно
необходима заботливая, питающая рефлексия его потребностей.
И в то же время  ему важно предоставить пространство для борьбы, в котором он мог быть
фрустрирован или пережить неудачу.
Он также нуждается в установлении
пределов, в которых мог бы переживать и осваивать последствия своих
поступков. Если родители не удовлетворяют эти потребности в силу
необходимости иметь чрезмерно зависимого ребенка или недостатка
 собственных  внутренних ресурсов, то у него возникают нарушения границы контакта и
осознавания и появляется сниженная
самооценка.  К сожалению, дети часто растут в обстановке, когда удовлетворение
потребностей требует обязательного
 получения одобрения родителей. В
результате, как правило, спонтанная личность замещается искусственной
структурой.
 У других формируется убеждение, что все их потребности без
исключения должны удовлетворяться извне, и они отказывают
значимым людям в  праве на автономию.
 Вместо спонтанности это приводит к развитию импульсивности. Пациентам в контакте
необходимы здоровые и непосредственные терапевтические отношения,
 которые для терапевта не будут таить угрозы утраты
себя как личности в силу потворствования пациентам, а состоять в исследовании
и проработке их проблем, и которые не
породят у пациентов чрезмерной тревоги,
стыда или фрустрации по поводу терапевтической позиции, исключающей
проявления  уважения, заботы, принятия, прямоты и честности.
У пациентов, приступающих к психотерапии, обычно выявляется низкая
способность к осознанию своих потребностей и сильных сторон личности, они
испытывают страдание (pain), тратя больше сил
 на сопротивление, чем  поддерживая свою организмическую целостность (self).
Они прилагают усилия заставить терапевта
сделать за них то, что, по их мнению, не способны совершить
сами. И если в этом им идут на встречу, то у пациентов
исчезает возможность  возвратить себе и интегрировать утраченный или не развившийся потенциал.
Они не могут, по-прежнему,  обращаться к организмическому уровню
саморегулирования и быть ответственными за себя. Они не в состоянии
обнаружить в себе  силы, необходимые для автономного существования, ибо
терапевт лишь удовлетворяет их потребности, не развивая осознавания
и не способствуя упрочению эго-границ (см. Resnick, 1970).
По мере того, как гештальт-терапия продолжается,
и пациенты осваивают, что значит быть осознанными, ответственными и непосредственными в контакте,
состояние их  эго-функции улучшается. В результате, у них появляются
инструменты для более глубокого изучения своей личности.
 С их помощью детские переживания, оказавшие влияние на развитие пациентов, могут быть
исследованы без состояний регрессии и сверхзависимости, столь необходимых
регрессивным способам терапии, а также без временной утраты компетентости,
которую влечет за собой трансферентный невроз. Травматические детские
переживания помещаются в контекст текущего
осознавания без установки, что
поведение человека целиком и полностью определяется прошлым опытом.
Пациенты активно  проецируют трансферентный материал на гештальт-терапевта,
получая в ответ новые возможности более глубокого исследования
 своей личности.
Два следующих примера представляют пациентов с непохожими типами
защиты и нуждающихся в различных
терапевтических подходах, но имеющих
близкие глубинные проблемы.

Том был 45-летним мужчиной, гордившимся своим умом,
самодостаточностью и независимостью. Он не осознавал неудовлетворенной
 
потребности в зависимости, скрытого негодования и  обиды. Они вносили
дискомфорт в его супружескую жизнь,
 ибо жена чувствовала свою
невостребованность и неполноценность,  осознавала свои потребности и заявляла
о них.
 Самодостаточность этого человека нуждалась в уважении — это
удовлетворило бы  потребность, стало чем-то конструктивным
 и явилось основой
для повышения самооценки.
!
 
П: [с гордостью]  Когда я был маленьким мальчиком, моя мать все время
была так занята, что мне приходилось полагаться
    только на самого себя.
 
Т: Я высоко ценю вашу силу, и, когда я думаю о таком надежном во всех
отношениях ребенке,
    мне хочется погладить вас и   дать немного
родительского тепла.

 П: [начиная плакать] Никто так и не смог дать мне этого.

 Т: Вы выглядите опечаленным.
 
П: Я вспоминаю, когда я был ребенком…. [дальнейшее исследование
приводит к осознанию чувства стыда перед недостижимыми
родителями
и компенсаторно развившейся опоры на свои силы].
 
Боб был 45-летним мужчиной, чувствовавшим стыд и стремившимся
изолировать себя от любого взаимодействия,
которое не казалось ему целиком и
полностью позитивным. Он выказывал постоянное   сопротивление экспериментам,

связанным с необходимостью самоподдержки.
 
П: [скуляще-хныкающим голосом] Я не знаю, что делать сегодня.
 
Т: [смотрит на него и не произносит ни слова]
П: Я мог бы рассказать, как прошла неделя,
     [глядит вопросительно на
терапевта]
 
Т: Сейчас я чувствую, что вы принуждаете меня к чему-то. Мне кажется, вы
хотите,
      чтобы я направлял вас.
 
П: Да. И что в этом плохого?

 Т: Ничего. Но мне не хотелось бы сейчас вести вас куда-либо.

 П: Почему?

 Т: Вы можете вести себя сами. Я полагаю, что вы сейчас уводите нас от
вашей внутренней сущности.
    И мне не хочется помогать вам в этом.
[молчание].
 
П: Я чувствую потерянность.

 Т: [смотрит на него и продолжает молчать]
 
П: Вы, что, не собираетесь меня никуда вести?
 
Т: Нет.
 
П: Хорошо, тогда давайте поработаем с моим убеждением, что я не в
состоянии заботиться о себе,
 [пациенту удается плодотворно завершить
фрагмент работы, приводящий к осознаванию тревоги заброшенности и
 
чувства стыда по отношению к недостижимым родителям].
 
Фрустрация и поддержка.
 
Гештальт-терапия поддерживает равновесие между фрустрацией и
поддержкой пациента. Терапевт скорее исследует,
 чем вознаграждает его желания
—  это и фрустрирует собеседника. Контакт, предлагаемый терапевтом, несомненно,

 является поддерживающим, но его честность фрустрирующим образом действует
на манипуляции. Проявляя себя в контакте,
 гештальт-терапевт сосредотачивает 
внимание на исследовании побуждений, крушений планов и надежд,
 потворства
своим желаниям и слабостям.
 На манипуляции пациента терапевт отвечает их 
неподкреплением, неосуждением, не стремясь намеренно фрустрировать
 за подобное
поведение. Поддержание баланса между заботой и твердостью постоянно остается
важной терапевтической задачей.

Парадоксальная теория изменений.
 
Парадокс состоит в том, что, чем сильнее человек пытается стать тем, кем
он не является на самом деле,
тем он больше остается прежним (Beisser, 1970).
Множество пациентов, будучи сосредоточенными на том,
 какими они «должны  быть», в то же время упорно противятся этим долженствованиям.
Гештальт-терапевт работает в направлении интеграции личности, задавая
клиенту вопросы, связанные с необходимостью
 идентификации с каждой из
конфликтующих ролей, и интересуясь переживаниями в каждый конкретный
момент отождествления.
Когда клиент начинает осознавать полярность обеих
ролей, то для преодоления дихотомии могут быть использованы интегрирующие

техники.
В гештальт-терапии существуют две аксиомы: «Есть то, что есть» и «Одно
событие влечет за собой другое»
(Polster and Polster, 1973). Агентом изменений
являются отношения с терапевтом, который таким образом организует контакт,
 что показывает клиенту, кем он или она являются на самом деле, в то же время
проявляя понимание и принятие.
 Осознавание того, «что есть» ведет к спонтанным изменениям. Если
манипулирующая поддержкой личность находит принимающего
и  непосредственного, но не идущего на поводу у манипуляций терапевта, то в
контакте с ним клиент может начать осознавать то,
 что он делает. Появляющееся
восклицание «Ага!» является новым гештальтом, новым взглядом, вкусом новой
возможности:
«Я могу быть с другим, не манипулируя и не являясь объектом
манипуляции». И если впоследствии такой пациент столкнется
с  «терапевтическим» сговором, высмеиванием, досужими играми ума, кутежом,
прикрывающим банкротство, или другими подобными
формами отношения  терапевта, то это лишь усилит возможности его осознавания.
Новое «Ага!» может возникнуть в любой момент
времени и в каждой точке  терапевтического пути.
 Пока терапевт или пациент склонны видеть новые
возможности, и у последнего сохраняется желание узнать их, новое «Ага!»
является возможным, а вместе с ним и новый личностный рост.
 Работа по  осознаванию может начаться в любой момент, когда этого пожелает пациент, и
если терапевт способен осознанно интегрировать ее в некую целостность.
Дальнейший процесс гештальт-терапии ведет к повсеместным изменениям в поле,
более тщательному исследованию и его интенсивной реорганизации. Поэтому
некоторые изменения могут стать заметными и
быть оценены лишь годы спустя.
Пациенты, проходящие гештальт-терапию, несут ответственность за свою
жизнь. Терапевт способствует сосредоточению их внимания на расширении
суженного осознавания и областях с нарушенной границей
 контакта; он содействует укреплению и прояснению пределов зон, отличающихся слабыми
границами. По мере того, как в ходе терапии чувства и ощущения приобретают
ясность и живость, дыхание становится более полным и расслабленным,
и пациенты оказываются способными улучшать свой контакт, они начинают
переносить в жизнь навыки, полученные в ходе терапии.
 Иногда семейная близость или благоприятные изменения на работе наступают вслед за гештальт-
терапией подобно акту милосердия, и пациенты не всегда видят их
непосредственную связь с работой, проделанной в терапии. Но, как бы там ни
было,  несомненно одно: рост организма возможен лишь при осознавании и в
контакте. И одно событие влечет за собой другое.
 
Возможности использования.
 Проблемы.
 
Гештальт-терапия может оказаться эффективной в отношении любой
категории пациентов,
профессионально знакомой терапевту, в которой он
чувствует себя комфортно. Если у терапевта есть реальные возможности
 установить отношения с пациентом, то основные принципы гештальт-терапии —
диалог и непосредственное переживание —
вступают в силу немедленно. Однако для каждого пациента, общие принципы терапии следует
 согласовать с конкретной  клинической ситуацией. Если лечение осуществляется путем слепого
следования «гештальт-терапии», то оно может оказаться
неэффективным и даже  вредоносным. Больные шизофренией, социопатические личности, клиенты,
страдающие пограничными или обсессивно-компульсивными расстройствами,
естественно, нуждаются в различных терапевтических подходах. Таким образом,
компетентная практика гештальт-терапии требует более широких оснований,
чем просто теория гештальт-терапии.
 Несомненно, терапевту необходимы дополнительные знания в области психиатрического диагноза,
теории личности и  психодинамических концепций.
В практике гештальт-терапии клиницист встречается со значительной долей
благоразумия и  осторожности.  Подходы, которые применяет гештальт-терапевт,
различаются терапевтическим стилем,
учитывают особенности личности клиента,  диагностические соображения и т.п.
При их использовании важное значение сохраняет и всемерно поощряется индивидуальная ответственность терапевта.
 Однако гештальт-терапевтов следует стимулировать, чтобы они имели твердые
знания в области теории личности, психопатологии,
 различных направлений психотерапии и возможностей их применения, а также соответствующий
клинический опыт.  Кроме того, участников терапевтической встречи поощряют к
экспериментированию с  новыми формами поведения и
последующему  когнитивному и эмоциональному обмену тем, чем стал для них этот опыт.
Традиционно гештальт-терапия считается наиболее эффективной в помощи
«чрезмерно социализированным, подавляющим себя и
зажатым индивидам»
(клиентам, испытывающим страх, тревогу, депрессию или отличающихся
перфекционизмом),  неполноценное или наполненное ограничениями
функционирование которых исходно является результатом «внутренних запретов»
(Shepherd, 1970, рр.234-35). У них возможность получить удовольствие от
проживания жизни сводится к минимуму.
 Хотя точка зрения Шеферд достаточно четко определяет популяцию для
гештальт-терапии, в которой она является наиболее
эффективной, ее современная
клиническая практика сталкивается с лечением гораздо более широкого круга
проблем.
Гештальт-терапия, проводимая в стиле «перлзовских» мастерских, обладает
значительно меньшими возможностями применения,
чем гештальт-терапия в  целом (Dolliver, 1981; Dublin, 1976).
Обсуждая ее пределы и необходимые
предосторожности, Шеферд обращает внимание на ограничения, которые следует
иметь в виду любому терапевту, но, прежде всего,относящиеся к условиям
терапевтической мастерской и терапевтам, не получившим достаточной
подготовки или не имеющим опыта работы с тяжелыми психическими
нарушениями.
Работа с психотическими, дезорганизованными клиентами, иными словами,
пациентами с глубокими психическими расстройствами является более
трудоемкой и требует соблюдения соответствующих
предосторожностей, особой
чувствительности и терпения. Шеферд не советует отваживаться на нее, если
«долговременные обязательства» в отношении клиента становятся
невыполнимыми. С самого начала пациенты с серьезными
психическими  нарушениями, главным образом, нуждаются в предоставлении терапевтической
поддержки и минимальной,  по крайней мере, толики веры в естественно
присущие им способности к выздоровлению до тех пор, пока их состояние
не  позволит перейти к более глубокому исследованию и интенсивному
переживанию «душераздирающего страдания, боли,
ярости и отчаяния», которые лежат в основе психологических процессов, развивающихся при тяжелых
психических расстройствах  (Shepherd, 1970, pp. 234-35).
Работа с пациентами, страдающими тяжелыми психическими нарушениями,
требует клинических знаний для поддержания баланса между поддержкой и
фрустрацией, определения характера
динамики психопатологических проявлений,
необходимости обращения за дополнительной помощью (такой, как лечение в
 дневном стационаре или использование медикаментов) и т.п.
Некоторые положения гештальт-терапии, которые, очевидно,
имеют смысл  для встречи в терапевтической мастерской,оказываются несостоятельными при
использовании в более широком контексте.
Задумайтесь, например, над предложением психотическому пациенту «делайте то, что вам хочется» в
контексте терапевтического отреагирования.
Внимательное знакомство с рядом источников по гештальт-терапии, таких
как Гештальт-терапия сегодня
(Fagan and Shepherd, 1970), Расширяющийся
горизонт гештальт-терапии (Smith, 197Ъ) и Гешталът-журнал, показывает,
что  она находит применение в кризисной интервенции, программах помощи бедным,
живушим в гетто (Barnwell, 1968),  группах общения, предназначенных для
психически больных и любых других группах,которые можно вообразить.
 К  сожалению, в качестве иллюстраций ее применения в литературе приводятся
примеры (и их совсем немного),  в которых отсутствует полноценное обьяснение
изменений, происходящих в фокусе терапии, и обсуждение отрицательных
результатов.
Гештальт-терапия уже давно успешно используется для лечения широкого
круга психосоматических расстройств, таких как мигрень,
 неспецифический  язвенный колит, спастика шеи и спины.
Гештальт-терапевты эффективно  работают с парами, индивидами, испытывающими трудности перед
авторитетными фигурами  или переживающими широкий спектр
интрапсихических конфликтов, Кроме того, имеются неплохие результаты при
работе с  психотическими пациентами или выявляющими тяжелые расстройства
характера.
Из-за влияния приемов гештальт-терапии и  той легкости, с которой могут
быть достигнуты сильные, часто глубоко спрятанные аффективные реакции,
терапевту и пациенту  следует вовремя позаботиться о создании островков
безопасности, куда при необходимости можно без помех возвратиться.
 Кроме  того, терапевту очень важно оставаться с пациентом до тех пор, пока он или она
не окажутся в состоянии вернуться
в эти безопасные пределы. Например, после
проживания интенсивных эмоциональных переживаний их стоит поощрить к
налаживанию зрительного, тактильного или контакта иной модальности с
терапевтом, одним или несколькими участниками группы,
а затем попросить  поделиться полученным новым опытом.
Другой обеспечивающей безопасность техникой является попеременное
  движение — от актуального контакта с терапевтом или участниками группы к
обремененой эмоциями незавершенной ситуации,
 пережитую в прошлом и  обратно — до тех пор, пока не произойдет отреагирования большей
части эмоций и  не завершится  проработка этой ситуации.
Как уже неоднократно отмечалось, гештальт-терапия сосредотачивает
внимание на личной  ответственности, межличностном контакте и улучшении
четкости осознавания, которые могут иметь важное значение
для разрешения  проблем клиентов в настоящем. Одним из примеров может служить
использование гештальт-терапии в школах (Brown, 1970; Lederman, 1970).

Критерии оценки.

Гештальт-терапевтов каким-то странным образом не впечатляют
существующие возможности современной психодиагностической оценки
 и  номотетическая  методология научных исследований. Видимо, не существует
статистического подхода, с помощью которого
можно сказать конкретному  пациенту или терапевту,  к чему следует стремиться ему или ей. Как
свидетельствует практика, то,  за что ломают копья большинство, не всегда
необходимо конкретному индивиду.
 Эти замечания, однако, не означают, что
гештальт-терапевты неодобрительно относятся к научным исследованиям.
Хорошо известно, что этим целям, например, служат гранты, выделяемые
Институтом Гештальт-терапии в Лос Анжелесе.
Хотя сам Перлз не советовал
использовать количественные статические методы для доказательства
эффективности гештальт-терапии.
 Он говорил: «Мы не делаем ничего такого, что
не могло бы не быть истинным для вас с точки зрения вашего собственного
поведения» (F.Perls et al., 1951, р.7).
Тем не менее, в издании его Гештальт- терапии приводится целый ряд экспериментов, которые можно
 использовать для проверки  ее валидности.
В гештальт-терапии каждая сессия рассматривается как эксперимент, как
экзистенциальная встреча,  в ходе которой оба участника отводят время, чтобы
определить необходимость риска (экспериментов), включающего исследование
 неизвестных или запрещенных территорий. Навыки феноменологического
сосредоточения и диалогического контакта могут помочь
пациенту оценить, какие  из подходов работают, а какие нет. Таким образом, в ходе терапии постоянно
происходит  идиографическое исследование. Гештальт-терапия «совершила
жертвоприношение точному доказательству ценности идиографической
экспериментальной психотерапии» (Yontef, 1969, р.27).
В обзоре, посвященном научным исследованиям в области
гештальт- терапии, Хармен (1984) указывает лишь на отдельные попытки качественной
оценки ее результатов.
Им обнаружены работы, которые свидетельствуют об
улучшении самоактуализации и позитивного самовосприятия после групповой
терапии (Foulds and Hannigan, 1976; Giunan and Foulds, 1970).
В ряде исследований, проведенных Лесли Гринбергом и его
 коллегами  (Greenberg, 1986), отмечается недостаточность внимания, уделяемого контексту
психотерапевтических научных
 исследований, а также неблагоприятно
сказывающееся -отделение работ, изучающих процесс, от исследований,
посвященных  результатам терапии. В своем проекте Гринберг соотносил
соответствующие специфические действия и изменения в процессе
терапии с ее конкретными результатами. В его исследовании отмечены три варианта
эффективности (непосредственный,
промежуточный и окончательный) и три
уровня процесса терапии (речевое послание, диалогический эпизод и
межличностные  отношения). Он исследовал речевые послания в контексте
характера диалогического эпизода, в котором они возникали,
и подвергал  изучению фрагменты диалогов в контексте имевших место межличностных
(терапевтических) отношений.
 В одной из работ Гринберг исследовал использование техники двух стульев
для устранения расщепления (split).
 Он определяет расщепление «как проявление
словесного характера, которым клиент сообщает о разделении своего
 личностного  (self) процесса на два частичных аспекта или тенденции». В ней он приходит к
заключению,  что «действия, связанные с использованием двух стульев
соответствуют принципам [в его исследовании], созданным,
чтобы усилить глубину переживания, повысить индекс продуктивности психотерапии… и
устранить расщепление у обращающихся за консультированием клиентов» (1979, р.323).
В работе, получившей название «Результаты диалога на двух стульях и
разрешение конфликтов» Л.С.Гринберг и Г.М.Хиггинс пришли к выводу, что
«диалог на двух стульях, по-видимому,
способствует более непосредственному
переживанию конфликта [расщепления], поощряя клиента к конфронтации с
самим собой,
что ведет к его разрешению» (1980, р.224).
Хармен (1984) обнаружил ряд исследований, в которых проводилось
сравнение поведения гештальт-терапевтов с тем, как ведут себя их коллеги.
Бруннинк и Шредер, например, сопоставляли  мнения психоаналитиков,
бихевиоральных терапевтов и гештальт-терапевтов, и выявили, что гештальт-
терапевты  «в большей мере обеспечивали непосредственное руководство ходом
терапии, меньше способствовали речевой фасилитации,
в большей степени  стремились к самораскрытию и меньше фокусировались на клиенте, больше
стимулировали инициативу и оказывали меньше эмоциональной поддержки». Они
также нашли, что содержание «интервью» гештальт-терапевтов имело тенденцию,
 отражавшую больший эмпирический или субьективный подход к
терапевтическому процессу» (1979, р.572).
В литературе, посвященной гештальт-терапии, никогда не утверждалось,
что именно она является «самой лучшей».
Не существует никаких теоретических
оснований, в соответствии с которыми ей следует быть, в целом, более
эффективной,
чем другим видам психотерапии, по другому называющимся, но
соответствующим принципам адекватной психотерапии.
Обобщенное изучение эффективности может оказаться менее полезным по полученным результатам, чем
исследование  терапевтического процесса, касающееся форм поведения,
взаимоотношений, позиций и возникающих следствий.
Примером может служить  предпринятая Симкином оценка гештальт-терапии в стиле мастерских
(«массового обучения»), контрастировавшая с эффективностью еженедельных
терапевтических сессий, разделенных временным промежутком.
Им найдены  свидетельства превосходства массового обучения (Simkin, 1976).
Ряд точек зрения гештальт-терапии на то,  что является составными частями
адекватной психотерапии, разделяются общепсихотерапевтическими
исследованиями.
Изучение получения опыта пациентом в терапии, основанной на
роджерианской традиции, свидетельствует об эффективности
сосредоточения  внимания на непосредственном опыте терапевта. В гештальт-терапии
дополнительно уделяется внимание межличностному взаимодействию
присутствию и переживанию. К сожалению, некоторые психотерапевты’
систематически и вопиюще нарушают принципы адекватной психотерапии
принятые моделью гештальт-терапии, и при этом не перестают именовать себя
гештальт-терапевтами (Lieberman, Yalom and Miles, 1973).